+7 916 159 4276 alexander@krasnov.tv

Доктор и душа. От психотерапии к логотерапии

Один широко известный психиатр как-то заметил, что западное общество повернулось от священника к доктору. Другой психиатр жалуется, что в наше время слишком много пациентов приходит к врачу с такими проблемами, с которыми нужно было бы обращаться к священнику.

Пациенты постоянно приходят к нам с проблемами, связанными с поиском смысла жизни. Это не мы, врачи, пытаемся вносить философию в медицину, хотя нас часто обвиняют в этом; сами пациенты приходят к нам с философскими проблемами. Какой-нибудь из врачей, столкнувшийся с такими проблемами, легко может оказаться загнанным в угол. Но медицина, и особенно психиатрия, тем самым была вынуждена решать задачи в новой области.

Врач может при необходимости найти какой-нибудь выход из положения. Он может, например, найти прибежище в психологии, утверждая, что духовное страдание человека, который ищет смысл своего существования, является ничем иным, как патологическим симптомом.

Человек живет в трех измерениях: соматическом, психическом и духовном. Духовное измерение не может быть игнорируемым, так как именно оно делает нас людьми. Озабоченность смыслом жизни не обязательно должна быть признаком болезни или невроза. Она может быть таким признаком; но, с другой стороны, духовное страдание может иметь очень мало связи с болезнью психики. Правильный диагноз может быть поставлен только тем врачом, который может видеть духовную сторону человека.

Психоанализ говорит о принципе удовольствия, индивидуальная психология — о стремлении к статусу. Принцип удовольствия может быть обозначаем как волн к удовольствию; стремление к статусу эквивалентно воле к власти. Но где же то, что является наиболее глубоко духовным в человеке, где врожденное желание человека придать своей жизни так много смысла, как только возможно, актуализировать так много ценностей, сколь это возможно, — где то, что я назвал бы волей к смыслу?

Эта воля к смыслу — наиболее человеческий феномен, так как животное никогда не бывает озабочено смыслом своего существования. Однако психотерапия превращает эту волю к смыслу в человеческую слабость, в невротический комплекс. Терапевт, который игнорирует духовную сторону человека и, следовательно, вынужден игнорировать волю к смыслу, отрицает одно из самых ценных его достоинств. Потому что именно к этой воле должен апеллировать психотерапевт. Снова и снова мы видим, что убеждать продолжать жизнь, постараться выжить в самых неблагоприятных условиях можно только тогда, когда выживание представляется имеющим смысл. Этот смысл должен быть специфическим и личным, смыслом, который может быть реализован только этой личностью. Потому что мы никогда не должны забывать, что каждый человек уникален во вселенной.

Я вспоминаю возникшую у меня в концентрационном лагере дилемму, когда я столкнулся с тем, что двое узников — мужчина и женщина были близки к самоубийству; оба говорили мне, что они уже ничего больше не ждут от жизни. Я спросил каждого из них, действительно ли суть дела в том, что мы ожидаем от жизни? И не в том ли, скорее, что жизнь ожидает от нас? Я пытался навести их на мысль о том, что жизнь ожидала чего-то от них. Действительно, у женщины дома остался ребенок, который ждал ее, а у мужчины была задумана серия книг, которую он начал писать и публиковать, но не закончил.

Цель может быть целью жизни, только если она имеет смысл. Здесь я готов к возражению, что психотерапия принадлежит к сфере науки и не касается ценностей; но я считаю, что не может быть психотерапии, не связанной с ценностями, разве что психотерапия, слепая к ценностям. Психотерапия, которая не только признает духовную сторону человека, но и фактически начинается с нее, может быть обозначена термином логотерапия. В данной связи, логос будет означать «духовный» и, кроме того, «смысл».

Разумеется, логотерапия не ставит перед собой цели заменить существующую психотерапию, но только намеревается дополнить ее, формируя таким образом картину человека в его целостности, включающую духовное измерение. Такая терапия, ориентированная на духовность человека, будет показана в случаях, когда пациент обращается к доктору за помощью в своем духовном страдании, а не из-за действительной болезни. Возможно, конечно, говорить о неврозе даже и в таких случаях — неврозе в широком смысле слова. В этом контексте отчаяние по поводу отсутствия смысла жизни может быть названо экзистенциальным неврозом, в противоположность клиническому неврозу. Подобно тому как сексуальная фрустрация — по крайней мере, согласно психоанализу — может вести к неврозу, также и фрустрация воли к смыслу может вести к неврозу. Я называю такую фрустрацию экзистенциальной фрустрацией.

Когда экзистенциальная фрустрация обусловливает невротическую симптоматологию, мы имеем дело с новым типом невроза, который мы будем называть ноогенным неврозом. Чтобы обосновать это понятие, Крамбаух и Маколик, руководители Американского исследовательского центра, создали свой текст PIL (цель в жизни) и апробировали его на 1200 испытуемых. «Результаты, — пишут они в своей статье, опубликованной в Журнале клинической психологии, — определенно подтверждают гипотезу Франкла о том, что наряду с другими известными неврозами существует новый тип невроза, который он называет ноогенным неврозом. Есть основания считать, что мы действительно имеем дело с новым синдромом». Что касается его частоты, то я могу сослаться изданные статистического исследования, проведенного Вернером в Лондоне, Лангеном и Фолардом в Тюбингене, Приллом в Вюрцбурге и Ни-бауэром в Вене. По их оценке, среди всех неврозов около 20% составляют неврозы, ноогенные по своей природе и происхождению.

В этих случаях логотерапия является специфической терапией; в других случаях она выполняет роль неспецифической терапии.

Другими словами, бывают случаи, когда должна применяться обычная психотерапия, и все же полное излечение может быть достигнуто только с помощью логотерапии. Бывают также случаи, при которых терапия вообще не проводится, а имеет место нечто иное, что мы обозначаем как медицинское служение. Как таковое оно может быть использовано не только невропатологом или психиатром, но и любым другим врачом. Хирургу, например, приходится выступать в роли священника по отношению к своему пациенту в случае его неоперабельности или когда он вынужден сделать пациента инвалидом на всю жизнь, ампутируя его конечность. Хирург-ортопед сталкивается с подобными духовными проблемами; то же самое относится к дерматологу, который имеет дело с больными, страдающими от болезни, обезображивающей лицо, и к практикующему врачу, который должен лечить инвалидов.

Во всех подобных случаях врачи имеют дело с чем-то значительно большим по сравнению с тем, чем занималась психотерапия до настоящего времени. Психотерапия занимается способностью человека работать и радоваться жизни (медицинское служение), занимается и способностью к страданию.

Мы сталкиваемся здесь с интересной проблемой: каковы возможности достижения смысла жизни, реализации ценностей? Имеется несколько ответов. Человек может наполнить свою жизнь смыслом посредством реализации того, что я называю креативными ценностями, посредством решения задач. Но человек может придать смысл своей жизни посредством реализации ценностей переживания, посредством переживания Добра, Истины и Красоты, или посредством познания одного-единственного человека во всей его уникальности. А воспринимать одного человека как уникальное человеческое существо означает любить его.

Но даже человек, оказавшийся в самом большом несчастье, при котором ни активность, ни творчество, ни переживание не могут придать жизни ценность и смысл, даже такой человек может сделать свою жизнь исполненной смысла тем, как он встречает свою судьбу, свое несчастье. Принимая на себя свое неустранимое страдание, он все же может реализовать ценности.

Таким образом, жизнь имеет смысл до последнего дыхания. Потому что возможность реализации ценностей посредством самой установки, с которой мы встречаем наше неотвратимое страдание, существует до самого последнего момента. Я называю такие ценности ценностями установки. Подлинный род страдания — встреча вашей судьбы без уклонения — высшее достижение, которое было даровано человеку.

Я хотел бы проиллюстрировать мою точку зрения следующим примером. Медицинская сестра у меня на отделении страдала от опухоли, которая оказалась неоперабельной. Находясь в состоянии отчаяния, сестра попросила меня навестить ее. В нашей беседе выяснилось, что причиной ее отчаяния была не столько ее болезнь, сколько неспособность работать. Она любила свою профессию превыше всего, а теперь она не могла больше выполнять свою работу. Что я должен был ей сказать? Ее ситуация действительно была безнадежной; тем не менее я попытался объяснить ей, что работать восемь или десять часов в день — не такое уж великое дело — многие люди могут это делать. Но быть такой ревностной к работе, какой была она, и стать неспособной работать и при этом не впасть в отчаяние — вот это было бы достижением, на которое способны немногие. И потом я спросил ее: «Не кажется ли вам, что вы несправедливы ко всем тем тысячам больных, которым вы посвятили свою жизнь; что вы несправедливы, ведя себя так, как если бы неизлечимо больной был лишен смысла жизни? Если вы ведете себя так, как если бы смысл нашей жизни состоял в том, чтобы быть способными работать столько-то часов в день, вы отнимаете у всех больных людей право жить и оправдание их существования».

Нет необходимости говорить о том, что реализация ценностей установки, достижение смысла через страдания, может состояться только тогда, когда страдание неизбежно и неустранимо.

Разумеется, правомерно поставить вопрос, будет ли такой подход принадлежать к области медицины. Определенно, медицинская наука необходима, если мы хотим спасти жизнь посредством ампутации ноги. Но как может медицинская наука предотвратить совершение пациентом самоубийства до или после ампутации? Великий психиатр Дюбуа однажды справедливо заметил: «Конечно, можно обходиться без всего этого, оставаясь при этом доктором, но в таком случае следует сознавать, что единственное, что отличает нас от ветеринара, это клиентура». Я уже говорил, что человек не должен спрашивать, что он может ожидать от жизни, но скорее должен понимать, что жизнь ждет чего-то от него. Это можно выразить по-другому. В конечном счете человек не должен спрашивать: «В чем смысл моей жизни?», но должен отдавать себе отчет в том, что он сам — и есть тот, кого спрашивают. Жизнь ставит перед ним проблемы, и именно он должен со всей ответственностью отвечать на эти вопросы; и отвечать он может только ответственностью за свою жизнь.

Жизнь есть задача. Религиозный человек отличается, по-видимому, от нерелигиозного человека переживанием своего существования не просто как задачи, но как миссии. Это означает, что он осознает того, от кого исходит эта задача, что ему известен источник его миссии. Тысячи лет этот источник назывался Богом.

Медицинское служение не претендует на то, чтобы быть замещением того лечения душ, которое практикуется священником или жрецом. Каково отношение между психотерапией и религией? На мой взгляд, ответ очень простой: цель психотерапии — лечить душу, сделать ее здоровой; цель религии — нечто существенно отличающееся — спасать душу. Но замечательный побочный эффект религии — психогигиенический. Религия дает человеку духовный якорь спасения с таким чувством уверенности, которое он не может найти нигде больше. Но, к нашему удивлению, психотерапия может производить аналогичный непреднамеренный побочный эффект. Потому что, хотя психотерапевт и не задается специальной целью помочь пациенту в достижении способности верить, в некоторых счастливых случаях пациент вновь обретает свою способность к вере.

Такой результат никогда не может быть изначальной целью психотерапии, и доктор всегда должен остерегаться навязывания своей философии пациенту. Не должно быть места переносу (или контрпереносу) личной философии, личного понимания ценностей от врача к пациенту. Логотерапевт должен быть внимателен к тому, чтобы пациент не переносил свою ответственность на доктора. Логотерапия в конечном счете является обучением ответственности; пациент должен пробиваться вперед к конкретному смыслу своего собственного существования.

Тревогу обычно называют болезнью нашего времени; мы говорим об Эпохе Тревоги. Но предшествующие столетия, вероятно, имели больше причин для тревоги, чем наше. Сомнительно также, увеличилось ли относительное число неврозов тревоги. Коллективный невроз, насколько этот термин валиден, характеризуется четырьмя симптомами, которые я кратко опишу.

Во-первых, бесплановость, установка жить день за днем. Современный человек привык жить сегодняшним днем. Он научился этому во время последней мировой войны, и с тех пор эта установка не модифицировалась. Люди жили таким способом, потому что они ждали окончания войны, а до тех пор планирование не имело смысла. Сегодня средний человек говорит: «Для чего действовать, для чего планировать? Рано или поздно атомная бомба все уничтожит». И, таким образом, он соскальзывает к установке: «Apres moi, la bombe atomique!».1 Эта антиципация атомной войны столь же опасна, как любая антиципаторная тревога, так как, подобно любому страху, она имеет тенденцию вызывать именно то, что является ее объектом.

Второй симптом — фаталистическая установка к жизни. Она также является продуктом последней мировой войны. Человека толкали со всех сторон; он вынужден был дрейфовать; его несло течение. Человек, живущий сегодняшним днем, считает планирование действий ненужным; фаталист считает его невозможным. Он чувствует себя беспомощным объектом воздействия внешних обстоятельств и внутренних состояний.

Третий симптом — коллективное мышление. Человек хотел бы слиться с массой. Действительно, он погружается в массу; он отказывается от самого себя как свободного и ответственного существа.

Четвертый симптом — фанатизм. В то время как коллективист игнорирует собственную личность, фанатик игнорирует личность другого человека, человека, мыслящего иначе. Только его собственное мнение имеет право на существование.

Моральный конфликт, конфликт совести может вести к экзистенциальному неврозу. И до тех пор пока человек способен переживать конфликт совести, он будет сохранять иммунитет к фанатизму и к коллективному неврозу вообще; наоборот, человек, страдающий от коллективного невроза, сможет преодолеть его, если он способен снова услышать голос совести и страдать от этого. Экзистенциальный невроз в этом случае приведет к избавлению от коллективного невроза! Несколько лет назад я говорил на эту тему на конгрессе. Коллеги, жившие в условиях тоталитарного режима, подходили ко мне и говорили: «Мы знаем этот феномен очень хорошо, мы называем его „болезнь функционера»». У некоторых из партийных функционеров случается нервный срыв как результат увеличивающегося бремени на их совести, и тогда они излечиваются от их политического фанатизма.

Фанатизм кристаллизуется в форме лозунгов, которые порождают цепную реакцию. Эта психологическая цепная реакция даже более опасна, чем физическая, происходящая в атомной бомбе. Потому что последняя никогда бы не могла быть использована, если бы ей не предшествовала психологическая цепная реакция лозунгов.

Можно, таким образом, говорить о патологическом духе нашего времени как о психической эпидемии. И мы можем добавить, что в то время как соматические эпидемии являются типичными следствиями войны, психические эпидемии можно считать потенциальными силами, порождающими войну. По результатам тестирования, проведенного моими сотрудниками среди пациентов, не страдающих неврозами, только один был полностью свободен от всех четырех симптомов коллективного невроза, в то время как пятьдесят процентов из них обнаружили по крайней мере три из четырех симптомов.

В конечном счете все эти четыре симптома могут быть прослежены до имеющегося у человека страха ответственности и избегания свободы. Однако же ответственность и свобода составляют духовную сферу человека. Современный человек испытывает утомленность всем тем, что относится к духовности, и эта утомленность, возможно, является сущностью того нигилизма, который так часто упоминался и так редко был определяем. Этому состоянию должна противодействовать коллективная психотерапия. Верно, что Фрейд однажды заметил в беседе: «Человечество всегда знало, что оно обладает духом; моей задачей было показать, что оно имеет также инстинкты». Но я чувствую, что человечество продемонстрировало ad nauseam1 за недавние годы, что оно имеет инстинкты, драйвы. Сегодня представляется более важным напомнить человеку, что у него имеется дух, что он — духовное существо. Психотерапия должна помнить это, особенно когда она имеет дело с коллективным неврозом.

Каждая школа психотерапии имеет свое представление о человеке, хотя это представление не всегда ясно осознается. Наша задача — сделать его осознаваемым. Нам, так многому научившимся у Фрейда, вряд ли требуется объяснять, сколь опасным может быть бессознательное. Мы должны сделать эксплицитным имплицитное представление о человеке в психотерапии. Потому что представление психотерапевта о человеке при определенных обстоятельствах может усиливать невроз пациента, может быть совершенно нигилистическим.

Три фактора характеризуют человеческое существование как таковое: духовность человека, его ответственность, его свобода.

Духовность человека — это вещь в себе. Она не может быть объяснена чем-то внедуховным; она не сводима к чему-либо. Она может быть обусловлена чем-то, не будучи этим детерминированной. В норме телесные функции могут влиять на развитие духовной жизни, но не могут детерминировать или продуцировать ее. Чтобы проиллюстрировать сказанное, приведу следующий пример: несколько лет назад остроумный джентльмен поместил в «Тайме» следующее объявление: «Безработный, блестящий ум. предлагает свои услуги совершенно бесплатно; выживание тела должно быть обеспечено соответствующей зарплатой».

Свобода означает свободу относительно трех вещей: 1) инстинктов, 2) врожденных диспозиций и 3) среды. Разумеется, человек имеет инстинкты, но эти инстинкты не владеют им всецело. Мы ничего не имеем ни против инстинктов, ни против принятия их человеком. Но мы считаем, что это принятие предполагает также возможность отвергания их. Другими словами, должна быть свобода решения. Нас интересует прежде всего свобода человека принимать или отвергать свои инстинкты.

Что касается наследования, то исследования показали, как высока степень человеческой свободы в отношении предиспозиций. Из пары идентичных близнецов один стал ловким преступником, в то время как его брат — искусным криминалистом. Оба родились умными, смышлеными, изобретательными, но эти свойства сами по себе не обусловливают развития ни порока, ни добродетели.

Что же касается среды, то мы знаем, что не она делает человека и что все зависит от того, что человек делает с ней, от его установки по отношению к ней. Фрейд однажды скачал: «Подвергните некоторое количество очень сильно разнящихся человеческих существ равной степени голодания. С нарастанием императивной потребности в пище все индивидуальные различия будут стерты, и вместо них мы увидим единообразное выражение одного неудовлетворенного инстинкта». Но в концентрационных лагерях мы были свидетелями противоположного: мы видели, как в одинаковой ситуации один человек дегенерировал, в то время как другой вел себя как святой. Роберт Дж. Лифтон пишет об американских солдатах в лагерях для военнопленных: «Среди них были примеры как альтруистического поведения, так и наиболее примитивных форм борьбы за выживание».

Таким образом, человек ни в коем случае не является всего лишь продуктом наследственности и среды. Существует третий элемент: принятие решений. Человек в конечном счете решает сам за себя! И, в сущности, образование должно быть ориентировано на формирование способности принимать решения.

Психотерапия также должна апеллировать к способности принимать решения, к установке на свободу. То есть она должна апеллировать не только к тому, что мы назвали волей человека к смыслу, но также и к его свободной воле.

Воля не может быть простой производной от инстинктов. Итак, мы приходим к третьему фактору — после духовности и свободы человека — к его ответственности. По отношению к кому человек ответствен? Прежде всего — по отношению к своей совести. Но совесть опять-таки является не сводимой к чему бы то ни было вещью в себе. Однажды я сидел в ресторане с известным психоаналитиком. Он только что прочел лекцию, которую мы с ним обсуждали. Он отрицал, что такая вещь, как совесть, вообще существует и попросил меня сказать ему, что это такое. Я ответил кратко: «Совесть — это то, что побудило вас прочитать нам сегодня такую блестящую лекцию». В ответ он, потеряв терпение, вскричал: «Это неправда — я прочитал эту лекцию не ради совести, но чтобы доставить удовольствие моему нарциссизму

Но сегодня современные психоаналитики пришли к заключению, что:

«подлинная истинная моральность не может основываться на супер-эго»

(Ф. А. Вэйсс).

Фрейд однажды сказал: «Человек часто бывает не только много более аморальным, чем он думает, но также часто и более моральным, чем он полагает». Я хотел бы добавить, что он часто намного более религиозен, нежели он подозревает. В наши дни люди видят в моральности много больше, чем интроецированный образ отца, и много больше в своей религии, чем проецированный образ отца. Считать религию общим обсессивным неврозом человечества уже старомодно.

Мы не должны впадать в альтернативную ошибку. трактуя религию как нечто, возникающее из сферы «ид» (оно), и тем самым снова сводя ее к инстинктивным побудителям. Даже последователи Юнга не избежали этой ошибки. Они сводят религию к коллективному бессознательному или архетипам. Меня однажды после лекции спросили, не считаю ли я, что существуют такие вещи, как религиозные архетипы? Разве не замечательно, что все примитивные народы пришли к идентичному понятию Бога — что, по-видимому, указывает на существование архетипа Бога? Я спросил своего собеседника, не существует ли такая вещь, как архетип четырех. Сначала он не понял меня, и тогда я сказал: «Видите ли, все люди независимо друг от друга открывают, что два и два равняется четырем. Возможно, мы не нуждаемся в архетипе для объяснения; возможно два и два равняется четырем. И, может быть, мы также не нуждаемся в архетипе Бога для объяснения человеческой религии. Может быть, Бог действительно существует!»

Если мы выводим «эго» из «ид», а «супер-эго» из «ид» плюс «эго», то мы получим не подлинную картину человека, но карикатуру на человека. Результат будет напоминать сказку о бароне Мюнхгаузене с «эго». вытаскивающим самого себя из болота «ид».

Если мы дадим человеку неверное понятие о природе человека, мы можем его испортить. Представляя человека как состоящий из рефлексов автомат, как психо-машину, как набор инстинктов, как пешку, движимую драйвами и примитивными реакциями, как простой продукт инстинктов, наследственности и среды, мы вскармливаем нигилизм, склонность к которому и без того присуща современному человеку.

Я познакомился с этой последней стадией испорченности в концлагере Освенцим.   Газовые камеры Освенцима явились последним воплощением теории, представляющей человека как продукт наследственности и среды, или, как любили говорить нацисты, «крови и почвы». Я абсолютно убежден, что газовые камеры Освенцима, Треблинки и Майданека были подготовлены в конечном счете не в том или ином министерстве в Берлине, но скорее за столами и в аудиториях нигилистических ученых и философов.

А. А. Бореев

Отрывок из книги: Доктор и душа

Автор: Виктор ФРАНКЛ

 

Все о смысле жизни — www.Krasnov.tv