+7 916 159 4276 alexander@krasnov.tv

О психологии меланхолии

Эндогенные психозы также доступны лечению с помощью логотерапии: не сами конституциональные компоненты, разумеется, но психогенные компоненты, развивающиеся на их основе. Мы уже говорили, что человек свободен занимать позицию в отношении его психологической судьбы, что существует «патопластический» фактор, означающий, что он может формировать свою судьбу и решать, как ему реагировать на конституциональное заболевание. В этой связи мы приводили пример органической депрессии, которую можно было лечить фармакологическим, психотерапевтическим и логотерапевтическим методами. И мы говорили, что последний тип лечения был направлен на выработку установки пациентки к ее болезни и ее жизни как к задаче.

Ясно, что «патопластический» фактор уже содержит установку к психотическому заболеванию даже раньше, чем логотерапия обусловила какое-либо изменение установки. В такой степени, следовательно, поведение психотического пациента уже является чем-то большим, нежели просто прямым следствием предопределенного судьбой страдания; оно является скорее выражением его духовной установки. Эта установка свободна. Понимаемый в этом свете даже психоз в своей основе является испытанием бытия человеком, человечности психотического пациента. Остаточная свобода, сохраняющаяся даже в психозе в свободной установке пациента к своему заболеванию, дает ему возможность реализовать ценности установки. Даже в психозе и вопреки психозу лого-терапия дает возможность пациенту увидеть шансы для реализации ценностей, хотя это могут быть только ценности установки.

В данном параграфе мы попытаемся понять меланхолию, т. е. психотическую эндогенную депрессию в экзистенциальных терминах, как модус существования. Специальный экзистенциальный анализ меланхолии занимается прежде всего главным симптомом меланхолии — тревогой. В соматическом плане меланхолия представляет собой ослабление витальности — не меньше, но и не больше. Потому что тот факт, что организм невротика находится в состоянии пониженной витальности, ни коим образом не объясняет весь комплекс меланхолических симптомов. Он не объясняет меланхолическую тревогу. Эта тревога представляет прежде всего страх смерти и укоры совести. Мы сможем понять смысл меланхолического чувства тревоги и вины, только рассматривая его в аспекте модуса человеческого существования, бытия человеком. Есть что-то за пределами самой болезни, что продуцирует меланхолическое переживание; человеческий элемент — вот то, что трансформирует просто болезнь, что берет первичную пониженную витальность и делает из нее меланхолическое переживание, которое является не чем иным, как модусом человеческого существования. Лежащая в основе меланхолии болезнь ведет только к таким симптомам, как психомоторная и секреторная ингибиции; но само меланхолическое переживание появляется как результат взаимодействия между человеческими и болезненными элементами в человеке.

Таким образом, мы можем легко понять, как некоторого рода депрессия может возникать у животного на основе органического понижения витальности. Но подлинно человеческую меланхолию с ее характерными чувствами вины, самоупреками и самообвинениями было бы невозможно представить у животного. «Симптом» сверхсовестливой тревоги у меланхолика не является продуктом меланхолии как физического заболевания, но представляет собой «реализацию» человеческого существа как духовной личности. Тревога сверхсовестливости может быть понята только в человеческих терминах, без обращения к физиологическим объяснениям. Она может быть понята только как тревога человеческого существа как такового: как экзистенциальная тревога.

Что производит пониженная витальность, физиологическая основа меланхолии, — так это только чувство недостаточности. Но нечто большее, чем физиологическая болезнь, вступает в игру, когда эта недостаточность переживается как чувство неадекватности в отношении той или иной задачи. Животное также может иметь тревогу, но только человек может иметь тревогу сверхсовестливости или чувства вины. Потому что только человек сталкивается с обязательствами, которые возникают из чувства ответственности. Человеческие психозы невозможно представить у животных: таким образом, элемент человечности, экзистенциальности должен быть решающим для этих психозов. Органическое состояние, лежащее в основе психоза, всегда трансформируется в человеческую сферу, прежде чем оно становится психотическим переживанием.

В случае меланхолии психофизическая недостаточность переживается уникально человеческим способом как напряжение между тем, чем личность является, и тем, чем она должна быть. Меланхолик преувеличивает степень, в которой он как личность не соответствует своему идеалу. Пониженная витальность отягощает то экзистенциальное напряжение, которое составляет часть человеческого существования как такового. При меланхолии чувство недостаточности увеличивает разрыв между тем, что есть, и тем, что должно быть. Для меланхолика этот разрыв превращается в зияющую пропасть. В глубине этой пропасти мы не можем не обнаружить то, что находится в основе человеческой экзистенции как бытия ответственным, — совесть. Становится ясно, что меланхолическая тревога совести возникает из подлинно человеческого переживания: переживания повышенного напряжения между потребностью и возможностью реализации своей личности.

Это меланхолическое переживание радикальной недостаточности, неспособности справиться с задачей проявляется в различных формах. В меланхолическом страхе обеднения, типичном для преморбид-ного состояния личности представителя среднего класса, чувство недостаточности направляется к задаче зарабатывания денег. В плане шопенгауэровского различения того, «что человек собой представляет, что он имеет и чем он кажется», тревога совестливости и чувство вины у личности этого типа, когда она страдает меланхолией, вращается вокруг вопроса о том, «что она имеет»; т. е. болезненное состояние вызывает страхи, которые содержались в преморбидном состоянии. Преморбидно неуверенная личность, которая испытывает страх смерти, направляет   меланхолическое чувство недостаточности на задачу сохранения жизни; а в случае тревоги совестливости у личности с преморбидным чувством вины или сверхсовестливости чувство неадекватности фокусируется на вопросе моральной праведности.

Когда лежащее в основе меланхолии витальное нарушение усиливает экзистенциальное напряжение до крайней степени, жизненная цель личности кажется ей недостижимой. Тем самым человек утрачивает чувство цели и смысл своего будущего. «Я прожила мою жизнь с опозданием, — говорила женщина, страдающая меланхолией. — Настоящее кончилось, потому что я потеряла себя, живя замедленно». Потеря чувства будущего, это переживание «безбудущности» сопровождается чувством, что жизнь кончилась, что время все вышло. «Я смотрел на все другими глазами, — говорил другой пациент. — Я больше не видел людей такими, какими они были сегодня или были вчера; скорее я видел каждую отдельную личность в день ее смерти — неважно, был ли это старый человек или ребенок. Я видел далеко вперед, к концу жизни, и я сам больше не жил в настоящем времени». В таких случаях меланхолии мы можем назвать лежащее в их основе настроение — настроением «Судного Дня». Кронфельд характеризовал экзистенциальное настроение при шизофрении как переживание «антиципируемой смерти». Аналогично мы можем сказать о меланхолии, что это — переживание «перманентного Судного Дня».

Противоположным аффекту печали в меланхолическом состоянии является аффект радости при маниакальном настроении. Противоположностью меланхолической тревоги является маниакальное воодушевление. В то время как меланхолическая личность переживает свои способности как недостаточные, чтобы справляться со своими обязательствами, маниакальная личность переживает свои способности как превосходящие те, которые необходимы для выполнения обязанностей. Таким образом, маниакальная иллюзия силы соответствует меланхолическому чувству вины. И как меланхолическая тревога связана прежде всего со страхом перед будущим (страх несчастий, катастрофического будущего), так маниакальная личность фактически живет в будущем: строит планы, разрабатывает программы, все время антиципирует будущее и считает свои возможности реальностью.

С усилением чувства собственной недостаточности меланхолик становится слепым к внутренним ценностям собственного бытия. Ценностная слепота затем распространяется также и на окружающий мир.   То есть, если   вначале слепота может быть названа центральной, поражающей только собственное «эго», то в дальнейшем она может прогрессировать центрифугально и вести к обесцениванию всей окружающей реальности. Но до тех пор пока пораженным остается только собственное «эго», меланхолик чувствует чрезвычайное понижение собственной ценности сравнительно с ценностью окружающего   мира.   Это объясняет   сильнейшее   чувство неполноценности меланхолика. Меланхолик чувствует себя лишенным всякой ценности, а свою жизнь не имеющей смысла — отсюда тенденция к суициду. Нигилистическое заблуждение при меланхолии претерпевает дальнейшее развитие. Наряду с ценностями пропадают и сами вещи, носители ценностей; отрицается сам субстрат возможных ценностей. Здесь также сначала поражается само «эго» личности; результатом этого процесса становится деперсонализация. «Я вообще не человек», — признавалась пациентка.   И добавляла: «Я   никто — меня нет в мире». Позднее окружающий мир подвергается подобной   нигилистической   трактовке;   результатом становится дереализация. Так, когда врач представился больной, она заявила: «Врачей нет — никогда не было никакого врача».

Котар дает описание меланхолического синдрома, который включает «идеи осуждения, идеи несуществования и неспособности умереть». Меланхолические идеи осуждения явно вытекают из упомянутой выше нигилистической деперсонализации. Иллюзия бессмертия встречается также в изолированной форме при определенных типах меланхолии.

Как следует интерпретировать этот тип болезни в экзистенциально-аналитических терминах?

Чувство вины меланхолика, возникающее из его интенсивного экзистенциального напряжения, может усиливаться до такой степени, что ему представляется, что искупить ее невозможно. Задача, справиться с которой он не считает себя способным в силу своего чувства недостаточности, затем представляется ему невыполняемой, даже если бы он имел целую вечность в своем распоряжении. Только таким образом мы можем понять, почему пациенты делают такие замечания, как: «Я должен был бы жить вечно, чтобы исправить мои проступки. Это подобно чистилищу». Для таких меланхоликов жизненные задачи приобретают колоссальные масштабы. «Я должен поддерживать весь мир, — заявлял один из таких пациентов. — Единственное, что во мне еще осталось живое — это совесть. Все такое угнетающее. Все вокруг меня исчезло из этого мира; я могу теперь смотреть только в будущее. Я предполагаю создать мир снова, но я не могу это сделать. Теперь я должен восстановить океаны и горы и все остальное. Но у меня нет ден,ег. Я не могу выкопать рудник моими ногтями и я не могу восстановить исчезнувшие нации, и однако это должно быть сделано. Теперь все будет разрушено».

Обесценивание не только себя, но и целого мира порождает у меланхолика общую мизантропию. Он разочарован самим собой и всеми другими людьми. Он не видит больше никаких ценностей, как это выразил Мефистофель в «Фаусте» Гете: «Потому что все это заслуживает полного уничтожения». Эта сентенция выражает идею всеобщего осуждения, в которой меланхолик изливает чувство жизненной тревоги. Рассматриваемое с экзистенциально-аналитической точки зрения его чувство вины представляется возникающим из преувеличения им его жизненной задачи (по причине его чувства недостаточности) до сверхчеловеческих масштабов. Невероятная эксцессивность этого чувства вины может быть выражена исключительно в таких бредовых выражениях, как: «Все должно исчезнуть, и я обязан создать все снова, и я знаю, что это не в моих силах. Я обязан все восстановить. Где я возьму достаточно денег для этого, от вечности до вечности? Я не могу создать всех жеребенков и всех быков и всех других животных, которые существовали с начала мира».

Подобно тому как псевдодвижения наблюдаются при головокружении, так и тревога (которую Кьер-кегор называл головокружением, которое охватывает нас на вершинах свободы) характеризуется психическими псевдодвижениями. В случае меланхолии, когда разрыв между тем, что есть, и тем, что должно быть, переживается как пропасть, развивается чувство исчезновения себя и мира, бытия и смысла.

Отрывок из книги: Доктор и душа

Автор: Виктор ФРАНКЛ

Все о смысле жизни — www.Krasnov.tv